()

Проплывая мимо важных брёвен
Я позволил себе заметить:
- И топоры умеют плавать...

youtube1.jpgvk.pnglj.png
(2006) Окраина - сказка о том, как должно быть

okraina.jpg«У Николая Коннова с хутора Казанского жена рожала. Сидел он дома, ждал, тут женщины вдруг выбежали, кричат: беги сына встречай. Он заходит в дом и видит: жена его родила овцу. Лежит овца на постели, вся в крови и блеет, а жена плача гладит ее. Выбежал он из дома: Боже ты, Боже, ведь мы еще все живы, что же ты делаешь, — и поскакал в степь. Не знаю, сколько он ехал, только видит: на холме хутор заброшенный и церковь на площади. Выехал он на площадь, а возле церкви люди, все лицами темные и молча роют землю ножами. А рядом мальчик сидит, лет десяти, на лавке и на него смотрит. Подъехал он ближе, а мальчик встал и говорит: езжай домой, Коннов. Бог отвернулся от русских, я ваш последний ангел остался. Езжай и живи, как есть, лучше не будет. Перегнулся тогда Коннов с седла и ножом хватил его по горлу. Раз отвернулся, то и ангела нам последнего не надо, мы другова Бога сыщем. И ускакал».

Алексей Саморядов. «Сказка про последнего ангела»

     Наиболее поразивший меня фильм – "Окраина" Петра Луцика. Не знаю даже, можно ли поставить что-либо рядом по силе эмоционального воздействия. За время существования российского кинематографа (спесиво отбрыкавшегося от былого наследия) не выходило картины столь русской по духу, советской по форме, наполненной не то горькой иронией, не то жаждой правды, не то руководством к действию. Особый поклон – Николаю Олялину, замечательно сыгравшему одну из главных ролей. Впервые я увидел его в фильме "Обратной дороги нет", который оставил неизгладимое впечатление в юном возрасте, очень любим и до сих пор. Сам же сюжет "Окраины" незамысловат – деревенские мужички в поисках правды (кто землю нашу отнял у нас?) доходят до самого Кремля (гнездо антинародной власти), получают ответы на свои простые вопросы – земля ваша вам не принадлежит, потому как за неё уплочено – вот и бумага с печатью. Мужички разрешили всё очень просто. Как может быть только в кино. И вот, счастливые, на тракторах пашут свою родную земельку. Воплощение русской мечты?
     Чем же поразил так меня малобюджетный фильм, снятый в традициях "советского кино"? Своей похожестью на тот самый "красный смех" из одноимённого рассказа Леонида Андреева, который нашёл здесь своё воплощение. Тем, что был снят в 1998-ом – в то время, когда другие режиссёры и заикнуться на данную тему боялись (ещё бы – боязнь лишиться президентского корыта сильна и по сию пору). А ещё я узнал, что нет в живых ни оператора, ни режиссёра, снявших этот шедевр. Мне, в своё время обчитавшемуся всевозможной конспирологической литературы, и тут увиделась мохнатая лапа Кремля. Ещё бы! Посмели! Один "сорвался" с балкона (любимый трюк спецслужб), у второго "не выдержало" сердце (прямо-таки по-шукшински). 
     И вот маховик демократии унёс ещё несколько лет после появления этого фильма. Тема стала вроде как устаревшей – в Кремле новые лица. Фильм вышел на DVD. Только заметят ли его нынешние потребители жизни, а если и заметят, что изменится? Тронет за сердце, или прошелестит усмешичками после сорокинских виршей, преподносимых за последние откровения? Позовёт на подвиг или аукнется обсуждением на форумах мировой паутины (этакого интеллектуального онанизма последних лет)?

Александр Редут

См. комментарии к статье

Интервью с режисёром фильма Петром Луциком:

Фильм "Окраина", дебют в режиссуре известного сценариста, работавшего в соавторстве с покойным Алексеем Саморядовым ("Гонгофер", "Дюба-дюба", "Дети чугунных богов", "Лимита"), вызвал много шума. Я встретился с постановщиком после пресс-показа картины в Москве.

– В прошлый раз мы с вами беседовали пять назад, когда еще был жив Леша. Как вам работается одному, без него?
– Нормально. Работаю. Кто не работает, тот всегда не работает, а кто работает, тот всегда работает.
– Даже если половина отпала?
– Послушайте, вам так кажется. У меня ничего не отпало. Все нормально.
– Это правда, что вы сами взялись за постановку потому, что вас не удовлетворяло то, как реализовали ваши сценарии Бахыт Килибаев, Томаш Тот и Денис Евстигнеев?
– Нет. Эта картина была моим долгом, я не мог сделать другой. Про этих людей ведь никто не снимает, и для них никто не снимает. А снимать надо, потому что подавляющее большинство людей живет на окраинах страны. 150 км от Москвы – уже окраина...
– Ну, кое-то снимает. Тот же Евгений Семенович Матвеев, например. Вы знаете, с какой формулировкой кинотавровские критики дали "Окраине" приз? "За плодотворное скрещивание Евгения Матвеева с Евгением Юфитом". А вообще было бы интересно посмотреть, как принимают на самой окраине российской ойкумены кино, которое сделано "про нее и для нее".
– Я понимаю, что вы хотите сказать своей формулировкой. А посмотреть самому интересно...
– Вы согласитесь, если я определю открытый вами жанр, как эпический стеб или стебательский эпос...
– Не соглашусь. Я не люблю слова "стеб", никогда в жизни не стебался, все что делал, делал серьезно. Эпос – да. Но малобюджетный эпос.
– Кстати, сколько денег ушло на картину?
– Спросите у продюсера, он лучше знает.
– Он отвечает: "Меньше, чем вы думаете"
– Какой молодец!
– Понравилось вам быть режиссером?
– Нет. Не люблю руководить другими людьми, мне вполне достаточно себя. Но снимать, видимо, придется, потому что есть идеи, которые хочется осуществить. А кому они нужны, кроме меня?
– Ваш фильм призывают запретить, потому что он-де призывает к "черному переделу". Или к красному – в смысле кровавому...
– Это личное дело тех, кто призывает к запрету. Со своей стороны, я не призываю запретить то, что они пишут...
– Я не верю, что ваш фильм может кого-то поднять на передел, он для этого слишком ироничен, но я своими глазами видел напуганного им человека.
– "Окраина" – нежная поэтическая картина. Как она может напугать?
– Вы называете нежностью то, что ваши герои опускают своих супостатов в ледяную воду, ломают им ребра щипцами и грызут их зубами?
– Они вынуждены так поступать, потому что у них все отняли...
– А почему, по-вашему, зрители не ужасаются жестокостям, а смеется?
– У нас вообще кровавый юмор. Помните, в "Беге" Хлудов говорит: если через десять минут бронепоезд с офицерами не пройдет на станцию, начальника станции повесить, а коменданта расстрелять. И когда поезд проходит, начальник бежит рядом и целует броню. И это безумно смешно, потому человека должны были убить, а не убили. Не знаю, будут ли в этот момент смеяться англичане, а русские будут.
– В таком случае Иосиф Джугашвили был чисто русским человеком. Есть юмор висельника, а у него был юмор вешателя. "Товарищ Орлова, передайте вашему мужу, что мы его повесим..." "За что, товарищ Сталин?" "Как за что? За шею!" Или так: "Товарищ Сталин, у Орджоникидзе головокружение от успехов. Что делать?" "Как что? Открутите ему голову в обратную сторону!". В "Окраине, кстати, много броских фраз, как бы претендующих на то, чтобы войти в фольклор. Например, где Олялин с окровавленным ртом вылезает из погреба и говорит: "Не люблю обкомовцев..."
– Великая подсознательная мечта всех режиссеров – снять фильм, равный "Чапаеву" или "Белому солнцу пустыни", которые просто растащены на реплики...
– Есть у вас склонность к простым, как кирпич, фразам. "Солнце светило ярко. Люди шли на работу".
– "Солнце светило ярко гагаринской улыбкой". Это не в моем сценарии, но это гениально.
– В "Окраине" вы воспроизводите эстетику старосоветского кино...
– По-моему, смешно называть его советским. Люди, которые его делали, выросли в старой России, и в этих фильмах есть культура, которая потом ушла. Меня всегда это страшно трогало и поражало. В них есть какие-то корни, и я пытался понять, можем ли мы делать такое же "корневое" кино.
– Почему вы думаете, что нравившееся в 1936 году будет нравиться и сейчас?
– Потому что ничего не изменилось. Это мы говорим, что время уходит. Хасиды говорят иначе: "Люди уходят, а время стоит на месте". Я это чувствую. Ничего не происходит. Все нормально. Женщинам две тысячи лет назад нравились украшения, а мужчинам власть – и сейчас нравятся.
– "Корневое кино", оно же сермяжное и посконное, сказали бы ваши критики. Но я не скажу, потому что в нем есть сторонний взгляд. Одного из ваших героев зовут Василий Иванович, что уже останняет ситуацию.
– А я очень люблю фильм "Чапаев". Наверно, по наследству. Моя мама смотрела его раз тридцать, не меньше.
– А главного злодея, сидящего в Москве на самой верхотуре нефтяного магната, который купил у председателя колхоза всю крестьянскую землю, играет Виктор Степанов. В сочинском зале сразу прошел шепоток: "Виктор Степанович..."
– Ну не я же давал Степанову имя и фамилию!!!
– Почему вы снимаете своих персонажей так, как тогда снимали кулаков и вредителей – погружая кадр в полумрак, затеняя лица так, что кожа начинает походить на древесную кору...
– Кулаков-то как раз и жалко. Хорошие были люди. Может, я про них и снял картину...
– Когда председателя окунают в прорубь – это комбинированная съемка?
– Натурная. Но единственный, кто в ней пострадал – это я, когда упал в воду.
– Выходит, вы обращались с актерами так же, как их персонажи со своими врагами? Но это чисто советский способ добиться реалистичности.
– Конечно. И я этим горжусь.
– Мир фильмов 30-х годов был раздвоен. У "наших" была одна мораль, у "них" – другая. А у ваших этика одна. Злодеи принимают то, что заслужили, со стоическим, вернее эпическим спокойствием.
– А куда им деваться? Да у нас и не очень принято колыхаться. Сидишь и думаешь: "Ну, блин, попался". И молчишь. У нас люди не крикливые.
– Ваш верховный злодей похож на только на ЧВС, но и на Кощея Бессмертного. Сидит высоко, и девушка у него в терему...
– Черт его знает. Они делали свое дело, а тут барышня попалась. Ну, вывезли ее из огня.
– И что с ней сделали?
– Загрызли и съели. Что вы за вопросы задаете?
– Нормальные вопросы. Я вообще девушками интересуюсь.
– Ладно, хотел я эту девушку привезти в деревню. Чудовищные вышли кадры, я их выкинул. Да я много чего повыкидывал. Первая сборка фильма шла три с половиной часа. Помните, что сказал Иван Грозный, отрубив первую голову? Он сказал: "М-мало!". И я резал и приговаривал: "М-мало.". Вот вам русский юмор...
– Сцена, где Олялин раздевается и лезет в подвал грызть обкомовца, напоминает сцену из "Епифанских шлюзов", где палач, "огромный хам, в одних штанах на пуговице и без рубашки" кричит Бертрану Перри: "Скидавай портки!", а потом обещает управиться с ним без топора.
– Впервые слышу. Я у Платонова прочел всего два рассказа. У него тяжелый язык. Я и Чехова-то читать не могу – устаю через полстраницы. А что касается сходства, то однажды нас позвала Алла Пугачева писать сценарий. Одно – чтобы Мы придумали историю, а потом Леша купил "Телохранителя" с Кевином Костнером. Мы посмотрели и обалдели – это был один к одному наш сюжет. Настоящие истории носятся в воздухе. Кто схватил – тот и выиграл. Это нормально. А эпизод с подвалом мне привиделся ночью без всякого Платонова.
– Вы по первому призванию технарь?
– Я был страшно башковитый по физике и математике. Поступал в физтех, сдал все на отлично, но не прошел собеседование. Меня спросили, почему я хочу изучать физику моря, а я сказал, что люблю море и хочу плавать. После этого меня с этим экзаменационным листом взяли в институт стали и сплавов. Математику нам преподавал безумный человек, Дмитрий Игоревич Шпаро, который на полюса ходит. Классный был математик. Бегал из Москвы в Запорожье, я с ним тренировался. Как-то за день пробежал 54 километра, странно, что не сдох.
– Писать вы начали в ИСиСе?
– Нет, еще в школе. Четыре года назад был на родине, в Ташкенте, откопал тетрадку 1977. Там такие умные вещи оказались! Человек ведь рано все понимает. Теоретически он знает, что жизнь устроена так-то и так-то. Здесь яма, здесь колючка. Потом идет и падает в эту яму. Вылезает весь в говне, и говорит: "Да я же это знал!". Пока не переживешь, ничему не учишься. Тебя бьют по голове, по зубам, ты сплевываешь крошку с зубов, отхаркиваешься и говоришь: "А я был прав..."
– После института стали и сплавов у вас был трудовой опыт?
– Я работал на прокатных станах, был вальцовшиком. Чудовищная работа. Полчаса работаешь, полчаса у руки трясутся. Выскакивает раскаленная полоса из печи: чуть зазевался – прошьет насквозь. Половина вальцовщиков от этого гибла. А беспалых и безруких никто не считал. В "Детях чугунных богов" ничего этого нет. А вы все в восторге...
– Я – нет. "Окраину" я считаю намного содержательней. А как вы познакомились с Лешей?
– Выходил из ВГИКа, смотрю – нахальная морда, один глаз прищурен. Я не знал, что у него минус сорок четыре... Не помню. Я вообще не знаю, что было вчера.
– Эпическое у вас ощущение жизни: времени нет, сегодня, завтра и вчера – все едино... А можно ли сказать, что от Алексея исходило иррациональное начало, а от вас – рациональное, формообразующее?
– В принципе да. Он был главный, я – помогающий. Я учился у Агишева и Тулякова, но закончил мастерскую Саморядова. Леша знал все. Писал сорок вещей сразу и ничего не мог бы закончить, если б мы не садились вместе и не приводили все это в порядок. А может, и не надо было этого делать. Я ему сто раз говорил – зачем тебе это кино? Сиди себе, пиши... У нас с ним по три "Ники" – а за что? За плохие фильмы? И я снял плохой фильм. Но в нем что-то есть. Я это знаю, хотя понимаю, что еще слаб как режиссер. Я не Грымов, который о себе говорит, что он единственный. Я каждый раз смотрю на него и завидую. Какой, думаю, умный человек – и туфли у него хорошие, и бородка хорошая, и пиджак. У меня вот нет пиджака. Не дорос еще. Мне еще учиться, учиться и учиться...
– Как завещал великий Ленин и учит КПРФ. А в эстетике "Окраины" вы больше работать не будете?
– Я чудовищно устал от этих мужичков. Я про девушек хочу снимать. Чтоб были 144 девушки в фильме, и все красивые...
– Девушки – это прекрасно. Но мужички ваши в поисках того, кто скупил их земли, идут от окраины к центру: деревня, поселок, город, столица, и по мере их продвижения злодеи все крупнеют. По-вашему, зло нарастает по мере приближения к столице?
– Не знаю. В Москве те же люди, что и везде, просто здесь безумная жизнь, которая что-то с ними делает.
– Почему у вас такое отношение к Москве?
– Здесь нет художественной среды. В Петербурге вот есть. У них там у всех большая синильная печать на лбу...
– Печать неблизкой смерти...
– Вот-вот. Но среда у них есть. И в Нью-Йорке, и в Лос-Анжелесе есть, я там жил. А тут один на Сатурне, другой на Венере. За сто световых лет. Каждый сам по себе. Мне это обидно. Обидно, что если бы я позвал Валерия Тодоровского посмотреть "Окраину", он бы не пришел. И Месхиев бы не пришел.
– Но вы ведь и не звали.
– Вас я тоже не звал, но вы же пришли. То есть, лично вас звал, говорил: есть такой злобный критик, вы его пригласите...
– Ну, вы тоже не ангельского нрава. А как, по-вашему, сейчас хуже, чем раньше? Или все нормально?
– Ненормально. Но не хуже, чем раньше. В 1947 было хуже, в 1941 было хуже, я уже не говорю про 1918, 1919, 1857 или 1812-й. Раньше жизнь вообще ничего не стоила. Цивилизация за одно только билась – чтобы человеческая жизнь чего-то стоила. Правда, не знаю, чем это кончится. Но сейчас хоть на кол не сажают. А это очень больно – на кол сажать....
– Ну, ваши окраинные мужички на кол посадят совершенно спокойно и даже с доброй улыбкой...

– Это они по необходимости.
– Это вы уже говорили. Но я и по необходимости не смогу.
– А вы знаете, что самые страшные люди на земле – это крестьяне? Чеченские крестьяне, которые вели эту войну, русские крестьяне, которые вели гражданскую войну. У людей, которые могут зарезать курицу, свинью и корову – другое отношение к крови. Для них отрезать человеку голову – это нормально. Вчера зарезал свинью, а сегодня критика зарезать – плевое дело.
– Хорошее сопоставление...
– Свинья дороже, я ее щепочкой чесал, грязь с нее счищал, молоком выкармливал. А за землю они вообще глаза выедят. И не в том дело, что в ней нефть или алмазы. За голую землю, на которой ничего и вырасти не может.
– Уж не потому ли у вас в начале фильма потрескавшаяся глинистая почва, и в конце фильма ничего не всходит, только пахота идет?
– Может, поэтому.
– Возможно ли нормальное кино в ненормальном мире?
– Все зависит от людей. Люди делают нормальные условия жизни ненормальными, значит они могут и наоборот.
– А от чего зависят сами люди? Их кто делает – не условия разве?
– Слушайте, да ну вас в баню. Меня кто-нибудь спрашивал, хочу ли я родиться вот такой? А вас кто-нибудь спрашивал?!
– А если бы спросили?
– (Смеется) Не знаю. Я бы тоже начал спрашивать: а на каких условиях? Теплые пеленки будут? А трехкомнатная квартира? Но никто ведь не спросил. И вот я живу... воровато озираясь. Кричу, что мне плохо по ночам одному. Или что хорошо. Кого это интересует!
– Выходит, что человек не только умирает в одиночку, но рождается и живет?
– То, что рождается и умирает – с этим все понятно. Что живет в одиночку – вот что обидно...

Виктор Матизен
31.10.2000

Умер Петр Луцик
В 41 год от сердечного приступа во сне умер Петр Луцик, сценарист ("Дюба-дюба", "Дети чугунных богов", "Лимита", "Окраина") и режиссер ("Окраина").
Его постоянный соавтор Алексей Саморядов погиб несколько лет назад в результате нелепой случайности – перебирался с балкона на балкон сочинской гостиницы во время молодежного форума, и сорвался. Смерть друга была для Петра страшным ударом, он мучился, казнил себя и надорвал без того некрепкое сердце. Но все же нашел силы сделать фильм, в котором эстетика лучшего постсоветского тандема нашла адекватное воплощение. "Окраина" – квинтэссенция советского деревенского стиля, приправленная иронией девяностых, трагический сказ и стебательский эпос, детская страшилка, о которой взрослые дяди всерьез говорили как о призыве к русскому бунту.
Теперь они с Лешей снова вместе – в том мире, к которому всегда испытывали жгучее любопытство...

Виктор Матизен

НА ГЛАВНУЮ