()

Проплывая мимо важных брёвен
Я позволил себе заметить:
- И топоры умеют плавать...

youtube1.jpgvk.pnglj.png
(2004) Мой любимый город. 1-я часть.

- заринским панкам посвящается

1.jpg     «Электропоезд до Барнаула отправляется с первого пути», - сообщил ровный металлический голос. За окном поплыли знакомые пейзажи микрорайонов, золотые купола недостроенной церкви, гаражи… Электричка набирала ход. Нырнула под мост и тут же вышла из чрева небольшого городка с многообещающим названием – ЗАРИНСК. Мигнула на прощанье огнями огромная телевышка, и настал черёд раздумий.

     Полный противоречивых чувств я уезжал из этого города. За спиной оставался город моего детства, моей юности, моей несбывшейся мечты и остановившихся надежд. Город, где как выразился один омский поэт - «свою любовь я собственноручно освободил от дальнейших неизбежных огорчений». Там оставались мой дом, моя семья, мои родители, мои друзья. Врагов я так и не нажил. Воспоминания оставались при мне. Этот город, одновременно и близкий, и далёкий, родной и чужой, оставался где-то позади. Километр за километром отдавался в моей душе каким-то невыносимо-минорным звучанием. Что ждёт меня впереди? Всегда больно расставаться с чем-то привычным. Но что делать, когда ты расстаёшься с городом, который для тебя дороже всех стран мира? Когда покидаешь навсегда свой город?



"Автобиографию обычно пишут те,
кто считает свою жизнь воистину необыкновенной.
 Я не считаю свою жизнь необыкновенной ни в каком отношении,
однако возможность высказывать в печати всякую чушь
о посторонних вещах весьма заманчива".

Фрэнк Винсет Заппа


СОДЕРЖАНИЕ.
Часть 1
Часть 2
Часть 3

     ЧАСТЬ 1.

     *******
     С чего всё началось… Самый интересный вопрос. Маленький я тогда ещё был, многого не понимал в жизни. А жили мы тогда с родителями в маленьком городке с красивым названием Заринск. Красивые зори там, вот и название такое, заря, Заринск… Там комсомольская стройка была, строили большой коксохимический завод. Много молодых людей съехалось туда и получилось что-то вроде молодёжного городка. Станция железнодорожная была «Заринская», с небольшим частным сектором, а чуть поодаль – несколько пятиэтажек стояло. Приехали мы туда в 1975 году. Мама заведующей была первого детского сада, отец – начальником смены в энергоцехе. Я на время переезда был отправлен гостить к маминой сестре во Фрунзе, солнечную столицу киргизской республики. Наверно с того времени я полюбил путешествовать, полюбил запах ветра из открытого окна поезда. Края и страны, стремительно проносящиеся мимо, казались мне сказочными в своей недосягаемости. Везде живут люди, мечтают, любят, во что-то верят. Потом стареют, умирают и уносят с собой свои мечты, о которых мы никогда не узнаем. Я ощущал себя песчинкой в этом стремительном океане жизни. Кем стану, когда вырасту? Так же незаметно пройдёт моя жизнь или смогу что-то изобрести во благо человечества? Такими вопросами задавался, будучи ещё ребёнком, глядя на новый, открывающийся мне мир.

     Яркие краски вольной жизни сменяются суровой дисциплиной детского сада. Просыпаться не хотелось. И лишь отцовское: «встало солнышко с утра, в детский сад идти пора», поднимало и настраивало на бодрый лад. Полусонный, окунался в установленный распорядок дня. С удовольствием разучивал песню «Мы красные кавалеристы». Поражался жестокости одной из воспитательниц. Хотя тогда ещё не поражался – принимал как данность все окрики и наказания. За малейшую провинность ребёнок мог стоять часами в углу. И лишь добрая нянечка втихаря подкармливала халвой маленьких непосед. Позже я узнал от мамы, что работать воспитателем та пришла из пожарной охраны…

     В школу пошёл с уверенностью - пришло время взрослеть. Первые три года дались очень легко. Читать и писать я уже умел. Любимым занятием было рисование на партах. Но вскоре охладел и к школе. Перемены были до несуразности короткими. Мог уйти с уроков «без уважительных причин» – захотелось спать. С пониманием относилась первая классная руководительница – Лидия Михайловна Парамзина. Классе в третьем её иногда стала замещать другая учительница. Имени не запомнил. Мы звали её – Граммофон. Она орала так, что звенело в ушах. Если кого-то решила выгнать с урока, то непременно с щипками, с дёрганьем за шиворот, с резким выбросом за дверь. После того, как за дверью побывали все разгильдяи, атмосфера в классе стала накаляться. Пострадавшими всерьёз обсуждался план убийства Граммофона. Недоставало только пистолета. А вскоре вернулась и Лидия Михайловна.

     Рано научившись читать, я поглощал книгу за книгой, дающие знания о том, куда мне предстояло заглянуть. Казалось, вся полная тайн и загадок,  вселенная раскинулась у моих ног. Необходимо только подрасти, выучиться и всё невозможное сейчас окажется возможным чуть позже. Хотелось поскорее стать взрослым. Начал читать «взрослые» книги. Отец читал исторические романы, мать классику перемежала модными детективами. Брат увлекался фантастикой. Я пытался осилить всё сразу. Вникал в татаро-монгольскую трилогию Яна, которого сменяли Стругацкие, на их смену приходил Конан Дойл, после чего зачитывался Гоголем и Чеховым. Ну и, конечно же, книги о войне – самые яркие детские впечатления. Пионеры-герои, комсомольцы, партизаны – как блестящие примеры того, как нужно жить по-настоящему. Как Данко – сердцем своим освещать дорогу людям. И хотелось подвигов, но какие могли быть подвиги в мирное время? Хотелось войны… 

     И война была, да ещё какая! В первом же классе определились неформальные лидеры – Паша Сульдин и Андрей Кочуров. Паша был хулиган-второгодник, постоянно пропускающий уроки, а позже и вовсе, кажется, загремевший в колонию для несовершеннолетних. Андрей же был этаким крепышом-пузанчиком, не дававшим спуску никому. Сразу же стало понятно, что с этими ребятами лучше не связываться. Но если простодушный Паша никогда не дрался со своими, то Андрей потихоньку подминал под себя весь класс. Все должны были услужливо смеяться над его шутками, принимать с готовностью любое его предложение. Например, кого-нибудь побить. Например, меня. Или двух моих ближайших друзей – Серёгу Синицына (массивного второгодника) и Кирилла Малуку (маленького ростом, но сильного духом человечка). Как правило, Андрей не дрался сам, а натравливал своих подопечных. Драки были практически каждый день. Во втором классе появился Сергей Бурсин. Получилось так, что в первый же день он подрался с Кочуровым. Был побит, но оказал достойное сопротивление. У нас появился достойный союзник. Вскоре мы придумали свою игру в войну. Синицын был командиром «деревенских» (он жил в районе вокзала на улице Революции), а я – командиром городских. Воевали, конечно же, понарошку, но брали в плен, допрашивали по-настоящему. Однажды я, сидя дома за столом, чертил планы предстоящего сражения (чем ещё должен заниматься командир?). Позвонили в дверь. Поставив потёртый, видавший виды ППШ, я открыл. Никого не было. Выйдя на лестничную площадку, получил сзади мощный удар по шее, был скручен и доставлен в штаб деревенских. Планы сражения и ППШ были разумно реквизированы. На вопрос: «Саша, ты куда?», читавшая в спальне мама ответа не получила. В штабе был допрошен лично Синицыным, но, будучи стойким в перенесении побоев, молчал, как предписывали законы военного времени. Не добившись от меня ничего, деревенские бросили меня в тюрьму, которая представляла из себя большую вертикальную бетонную трубу, с большим отверстием вверху и маленькой дырой снизу. Запихнув меня туда, подперев отверстие каким-то деревянным щитом, деревенские разошлись по домам. Время было зимнее, шапку мне не прихватили (благо, захватили куртку и ботинки). Смеркалось. На небе появились первые звёзды. Подошёл Синицын. «Так и будешь молчать?», - грозно вопросил командир вражеского отряда. Я угрюмо промолчал. Отодвинув заграждение, Синицын выпустил меня на волю. Амнистия за стойкость. К вечеру поднялась температура. В школу пошёл через неделю. Героем.

     К пятому классу в нашу игру втянулось полкласса. Да и мы с Синицыным не были противниками, а, объединившись, исследовали окрестности Заринска, лазили по стройкам, забирались на крыши домов. Авторитет Кочурова пошатнулся, когда Сульдин, заступаясь за нас, ничего не поясняя, разбил ему нос. В конце года весь класс был на нашей стороне. Однажды, на уроке русского языка, учительница куда-то отлучилась. И тут, неожиданно Кочуров сцепился с Бурсиным. Выволок его к доске и стал буцкать на виду у всех. Первым не выдержал Дима Ференчук, схватил стул и дал Кочурову по спине со всего маху. Тот ойкнул и переключился на Ференчука. Тут, картинно заворачивая рукава, в драку включились и мы с Малукой. А вскоре кто-то стоявший на атасе, крикнул: «Училка!» и все быстро расселись по местам. После уроков было решено продолжить обмен тумаками. Выйдя из школы, Кочуров обнаружил, что с ним никто не встаёт. Все были на нашей стороне. Мы шли за ним, а он уходил от нас. Время от времени он оборачивался, делал шаг в нашу сторону и шёл дальше. Мы отшатывались (страх перед пятилетним авторитетом грозного драчуна ещё не прошёл), но продолжали своё неумолимое шествие. И он побежал. Мы побежали за ним. Он забежал в какой-то подъезд, как выяснилось, к своей бабушке. Победа была за нами. После этого случая с Кочурова сошёл весь внешний цинизм по отношению к одноклассникам, мы помирились, и он принимал участие в наших играх. В мушкетёрах смиренно принимал роль Портоса, которая до этого доставалась только Синицыну.

     В шестом классе руководство школы приняло идиотское решение по расформированию классов. Без учёта пожелания самих школьников, не знаю, по какой причине, нас раскидали по разным классам. Кого-то оставили в «Б» классе, где у нас только-только сложился дружный, единый коллектив. Я же попал в 6 «А». Новые авторитеты – Артур Меняйло и Коля Горохов. Снова отстаивание своего скромного положения. Но наши отцы с Артуром были хорошо знакомы, да и мы когда-то в детском саду ходили в одну группу. Может быть это, может быть то, что мы стали взрослее, сыграло свою роль. Драки стали редким исключением. А мы переключили своё внимание на девчонок. Я впервые ходил в кино с девчонкой. С одноклассницей Галей Терещенко. На «Человека-Амфибию» в кинотеатр «Победа». Весь фильм не сводил с неё глаз, млея от мысли, что когда-нибудь мы будем целоваться. По другую сторону от неё сидел Кирилл Малука. С Галей мы так и не поцеловались. А вскоре я и вовсе ушёл в другую школу.

     В школе №2, где я учился, своим добрым отношением запомнилась Татьяна Викторовна Григоренко, как никто до неё, доступно преподающая математику, в чём я разбирался наименее всего, и Сергей Васильевич Жданов, историк, на уроках устраивающий настоящие баталии прошлых времён, используя солдатиков, которых мы с удовольствием несли на его уроки. Татьяна Викторовна теперь работает в администрации города, Сергея Васильевича иногда встречаю, пьяненького, сердечно жму ему руку, с благодарностью за привитую любовь к истории своего Отечества. О других учителях в памяти остались лишь неясные обрывочные воспоминания. В нашем 6 «А» преподавать русский язык и литературу начала Александра Егоровна Жданова, заслуженный учитель Российской Федерации. Конфликты начались с первого дня её появления. Щедрая на негодующие окрики, она сразу же заслужила неприязнь всего класса. Из-за неё я покинул свою первую школу. Надо признаться, и я был не подарок. Для завоевания авторитета у одноклассников приходилось прибегать к таким методам, как нарушения дисциплины. Мамины наставления о том, что авторитет нужно завоёвывать хорошим поведением и хорошими отметками  за успеваемость, годились лишь для нервных учителей, но никак не соответствовали реальному положению дел. Для повышения рейтинга хулиганские выходки просто необходимы. Например, сорванный и запущенный в действие старый огнетушитель. Годилось и разбитое мячом окно или обозванный сукой склонный к рукоприкладству преподаватель физкультуры.

     Александра Егоровна была суха в общении, школьники были для неё вроде исходного материала её заслуженного опыта. Наш с ней конфликт начался с моих сомнений в её гениальности. Высказав это, я получил двойку за поведение и был послан вон. Ещё я отказывался понимать, для чего дополнение, обстоятельство и определение необходимо подчёркивать разными пастами, а не карандашом, как это делалось до сих пор. Если кто-то забывал какую-то из паст, то был немедленно выдворяем домой за оной. Я же забывал специально. Нарочно подчёркивал всё карандашом. Получал двойки за правильно выполненные упражнения, но подчёркнутые карандашом слова вызывали в заслуженном педагоге приступы озверения. К слову сказать, она была классным руководителем моего старшего брата. Причём, любимым. Брат был прилежным учеником. Вскоре я уговорил родителей перевести меня в только что открывшуюся школу № 7. Подальше от Александры Егоровны и её премудрого преподавания.

     Открылась новая школа №7 и по чьёму-то распоряжению сверху, было принято решение пополнить её ряды учениками с других школ, причём не особо прислушиваясь к мнению самих детей. Произвол взрослого мира в очередной раз кинул в свою мясорубку детские души. В ту школу я перешёл в середине учебного года. Попал в 6 «Б». Там же учился Бурсин, переведённый туда с открытием школы. Через полгода моих настойчивых уговоров туда же перешёл Сергей Синицын. Но уже через год, по окончании седьмого класса, не оценив по достоинству классное руководство Натальи Васильевны Коноплёвой, мы переходим в новую (опять же, только что открывшуюся, школу № 5). Переходят туда мои друзья – Синицын и Бурсин. Переходят ещё несколько одноклассников. Я же, перехожу тайком от родителей. Вскоре обман раскрывается, но я, несмотря ни на что, продолжаю ходить в новую школу. Старые друзья лучше, чем осточертевшие преподаватели.

     Первый и последний год обучения в школе №5 был мучением и для меня, и для моих учителей. С пятёрок, которые я начинал получать, я скатывался на тройки и двойки, стоило лишь учителю столкнуться с моим строптивым характером. Переходный возраст входил в свою решающую стадию. Вообще, полностью признав несносность своего поведения, хочется немного приостановиться и на самом уровне преподавания, который я оценил по достоинству, лишь проходя обучение в Барнаульском Государственном Педагогическом Институте. Как ни странно, но интерес к классической литературе у меня появился уже в годы учёбы на филологическом факультете. В школе этот интерес отбивается напрочь. Пушкин, Лермонтов, Толстой, Достоевский – эти гиганты русской литературы проходят мимо по причине того, что их чтение не представляется интереснейшим и увлекательным, но является принудительно-обязательным, причём в немыслимо-кратчайшие сроки. Да и акценты ставятся не на самых острых полемических произведениях, а далее программы измученный непосильными нагрузками учитель уже и не идёт, донести бы положенное. Быть может, не попадались хорошие преподаватели. Возможно, я слишком резок в оценках и недостаточно самокритичен, однако, столкнувшись с теми, кто поступал учиться на педагогов, лишь укрепился в своём мнении. Талантливых педагогов – один на сотню, а может быть и на тысячу. Когда я поступил в БГПИ (после окончания строительного техникума и недолгой работы сантехником на Алтайском Коксохимическом Заводе), был поражён откровениями своих одногруппников. Светка Конопелько делилась, что если бы не поступила на филфак, пошла бы учиться на водителя трамваев. Дима Натаров, проучившись год на физмате, решил поступить на филфак, потому что тут больше баб и мужикам легче учиться. И действительно, его, с ужасающими дефектами речи, делающего в коротком диктанте до сорока ошибок, тянули за уши, но выучили, дали диплом. Как-то встречал его в Барнауле. В книжном магазине. Работает охранником. Самых же весёлых и инициативных не поощряли и там. В каземате казённой воспитательщины. Учителя не должны быть весёлыми и жизнерадостными, считал наш декан Эмилия Хомич. Таковые безжалостно отчислялись. Неужели мне в период школьного обучения попадались одни несостоявшиеся водители трамваев?
Восьмой год обучения, как я описал выше, проходил под неукротимой звездой переходного возраста. Учителя с этим не считались. Однажды во время урока вышел подраться с одноклассником Андреевым. Едва выйдя за дверь, мы начали поочерёдно тузить друг друга. Класс был угловой, и тут краем глаза я заметил, как с двух концов пустынных коридоров несутся нас разнимать два учителя. Андреева оттаскивал Вольдемар Вайгель, учитель немецкого. Меня – Сергей Геннадьевич Бабушкин, директор школы (ныне – глава администрации города). Через десять минут мы понуро шли за родителями. За воротами школы я столкнулся со своим отцом, шедшим с работы. «Вот, - говорю, - подрались. Тебя к директору…»

     Не клеились отношения и с классным руководителем. Галина Петровна Сафронова была нешуточно настроена к моим выходкам. Я то и дело был инициатором срыва уроков (в случае, если учителя после звонка нет в классе более 15 минут), не занимался общественно-полезным трудом и всячески уклонялся от любых принудительных мероприятий. «Я тебе такую характеристику напишу, тебя в тюрьму с ней не возьмут», - шипела класснуха. Она сдержала своё обещание. Характеристика эта - действительно изысканный шедевр преподавательского безумия. Я её храню.

     К тому времени я уже твёрдо решил не оставаться в школе, а поступить куда-нибудь учиться. С другом Синицыным мечтали о мореходном училище, но с нашими аттестатами можно было поступить лишь на обучение каких-нибудь полотёров-ассенизаторов. Аттестат мой тоже был в крайней степени оригинален – одна лишь четвёрка по труду и тройки по остальным предметам. Поведение – уд. Прилежание – неуд. Галина Петровна осталась верна своим словам. Не знаю, как кого, меня она готовила стать уголовником (не больше, не меньше).

     И вот, наконец, последний звонок – за спиной восьмилетка, впереди – целая жизнь. Что будет дальше, что меня ждет, покажет время. Но сейчас – прочь! Скорее прочь подальше от ненавистной школы!


     *******
     Далее был техникум. Вначале Лениногорский Металлургический в Восточно-Казахстанской области. Выбор столь не романтической профессии был подсказан любящими родителями. Да и аттестат оставлял желать лучшей доли, но в том техникуме преподавала мамина бывшая одноклассница – Марина Павловна Карстен, и пришлось смириться с тем, что родители считали наиболее правильным. Красоты Лениногорска, окружённого горами, не забыть и по сей день. Но тоска по дому пересилила все родительские установки, а, стало быть, и вычеркнула из моей жизни почётную профессию металлурга. После окончания первого курса я перевожусь в Барнаульский Строительный Техникум, который спустя ещё три года оканчиваю и получаю диплом техника-сантехника.

     О жизни в Лениногорске, да и о Барнауле, можно написать большую главу, но по причине нецелесообразности в рамках произведения об отдельно взятом городе, придётся упустить ряд событий, имеющих косвенное отношение к описываемой теме. Обучение в Барнаульском Педагогическом Институте и Алтайском Государственном Университете также требует особой детализации, но по той же вышеупомянутой причине описыванию не подлежит. Хотя какие-то моменты, возможно, и всплывут в ходе последующего повествования.


     *******
  Весной 1991 года я, дипломированный специалист по сантехнике, был устроен в цех водоснабжения Алтайского Коксохимического Завода. О, Завод! Чудовище, пожирающее своих детей! Как долго я мечтал воспеть твои незримые щупальца, охватившие всё живое вокруг. Цивилизация в цивилизации. Государство в государстве. Исполин, поработивший тысячи людей, превративший их в безвольные машины для поддержки собственного существования. Как раз в ту пору я открыл для себя шедевр Алана Паркера – замечательный фильм «Стена». Я шёл на работу, не выспавшийся, после ночных посиделок с друзьями, а вокруг меня текла масса таких же угрюмых работяг, проводящих жизнь в ожидании выхода на пенсию. Я чувствовал себя одним целым с этой массой, сливался с общим потоком, превращаясь в безликую рабочую единицу. 

     Первый опыт работы был у меня ещё в техникуме, когда я проходил летнюю практику. Работал сантехником и собственно уже тогда научился в целях экономии времени пренебрегать правилами техники безопасности, играть в карты на деньги, пить спирт, и многие другие азы жизни рабочего человека я познал в ту пору.

     С чего начинается завод? Мне всегда казалось - с гудка, как в старых советских фильмах про дореволюционную эпоху. Но гудел завод на моей памяти всего раза три, да и то по поводу похорон Брежнева, Андропова и Черненко. Больше, по-моему, завод не гудел. Те же гудки были величаво-торжественны, разносились на всю округу, и даже немногие автомобилисты, проезжающие по улицам города в этот скорбный момент, останавливались и гудели своими скромными пибикалками.

     Для меня завод начинался со звонка будильника. Пора на работу. Куда ушло детство, почему, зачем мне нужно идти на эту работу? – копошились неразрешимые вопросы в моей сонной голове. Со всего города стекались ручейки в коллектор утренней электрички, везущей на завод своих полусонных пассажиров. Двадцать минут можно вздремнуть до того момента, пока тебя не ткнут в бок соседи – приехали. Перейдя подземный туннель под железнодорожными путями с вагонами угля и кокса, людской поток выныривает наружу и тут начинает распадаться на части – по цехам, по многочисленным отделам желудка неумолимого Чудовища, поглощающего свою ежедневную пищу.

     С утра – обход, проверка ближних и дальних колодцев на предмет загрязнения шлаком. Если всё чисто, можно полтора-два часа вздремнуть в каком-нибудь служебном помещении, вдали от глаз начальства. Если аварий нет, весь день проходит в забивании козла, карточных играх или трёпе о политике и о бабах. При мне иногда заводились провоцирующие разговоры о религии. «Ну, Сашок, где Бог-то, так его, разэдак?» - вопрошал меня самый разнузданный коллега-сантехник, сопровождая свои вопросы площадной бранью. «Смотрит на тебя с сожалением», - отвечал я, искренне веря, что так оно и есть. Вообще, вопросы о вере, о Боге – одни из сложнейших, на которые приходилось отвечать, работая в окружении людей, свято уверовавших лишь в собственную зарплату. Для меня эти вопросы были решены ещё в детстве. Были получены чёткие ответы, и вся последующая жизнь была лишь чередой подтверждений моей детской веры.

     Молодые сантехники ещё веселились, пили втихаря самогон, прятались от начальства. Те, кто постарше, уже не прятались, приходили набубененные с утра и храпели до обеда, заботливо укрытые чужими фуфайками. Через пару месяцев я понял, что начинаю привыкать к такой жизни. Вскоре я уволился в связи с поступлением в институт.

     Через несколько лет я вновь устраиваюсь на завод, но на этот раз в Углеподготовительный Цех. Моя должность – дозировщик. Я хожу по громадным помещениям, слежу за работой гигантских дозаторов, из них сыпется уголь на бесконечные конвейеры. Заканчивается смена, омываю из шланга угольную пыль, скидываю кучи просыпавшегося угля на остановившийся конвейер. Грязный, потный, иду в душ, смываю грязь, одеваюсь, еду домой. Всё это мне напоминало какой-то страшный сон, из которого никак не выбраться. На слова «все так живут» не находилось ответа. Так жить не должны. Люди. К чему нужна такая работа, которая не озаряет настроением, но лишь всё больше вгоняет в тоску и желание напиться и не знать и не слышать, куда катится этот безумный, безумный, безумный, безумный мир?

     Последний рабочий день – отработав ночную смену, решил выйти на улицу, вдохнуть свежего весеннего воздуха. Раннее утро, ещё не пришла первая электричка. Тишина на заводе. Я поднимаюсь из подземелья, открываю тяжёлую железную дверь и даю пружине сработать на всю катушку. Оглушительный хлопок, и надо мной взмывает вверх с отопительных труб стая ворон. С громким карканьем десятки разбуженных ворон взлетают ввысь. Больше оставаться тут нельзя.

     И всё же я вернулся. Прошло ещё несколько лет, сместили одного директора, пришёл другой. Шло сутяжничество с редактором заводской газеты. Я опять устраиваюсь на завод, на этот раз грузчиком, в надежде перейти в газету после всех дрязг и разбирательств по поводу того, кому же всё-таки принадлежит газета. Проработав полтора года – ухожу из грузчиков. Сорвал спину на погрузке сульфата, что приносит некоторые неудобства и по сей день. Научился дышать стекловатой (средств защиты при разгрузке вагонов с оным веществом, по-видимому, не изобретено по сию пору). В глупой драке был укушен за нос коллегой, который оторвал меня от чтения «Над кукушкиным гнездом» Кена Кизи (не символично ли?). Что меня могло там удержать?

     2.jpgГазетные перипетии окончились. На место редактора взяли женщину. Ольга Кузнецова, новый редактор, предлагала мне попробовать свои силы на стезе начинающего журналиста, но мне этого было мало. Я хотел быть редактором. До того мне пришлось уже сотрудничать с местной газетой «Новое Время», писать статейки в молодёжный (скорее уж, детский) спецвыпуск «Такие Дела». Статьи безжалостно кромсались главным редактором и получались весьма причёсанными и достойными своего читателя. Ни о каких злободневных проблемах не могло быть и речи. Было противно сознавать, что и на уровне маленького города ты лишь пешка в руках властолюбивых людишек. 

     Инициатива наказуема. Будь как все. Подчиняйся. Этими лозунгами надо бы украсить здание городской администрации.


     *******
     Помню, во дворе дома, где мы жили, стояла Агитплощадка. Там комсомольцы по праздникам за светлое будущее агитировали, песни пели, сценки всякие разыгрывали. А по вечерам там собирались какие-то волосатые парни, пили вино и бренчали на гитаре. Но вскоре из окон начинали высовываться тётушки, которые кричали: «Прекратите безобразие! Мы сейчас милицию вызовем!». Вскоре подъезжал милицейский бобончик, оттуда вылазил мент, о чём-то тихонько беседовал с парнями и те, не торопясь, начинали расходиться. Повторялось это с упорным постоянством, и все к этому привыкли. В «Крокодиле» тогда шло высмеивание хиппующей молодёжи, а по телевизору показывали передовиков производства. Леонид Ильич Брежнев доживал-дожёвывал свои последние годы.

     Первый магнитофон у моих родителей появился году эдак в 1980-м. До этого крутили на проигрывателе эстраду 60-х, да первые миньончики Высоцкого. Но с появлением магнитофона ситуация стала резко меняться – «Машина Времени», «Аквариум», шквал запрещённых песен Владимира Высоцкого, запрещённый блатняк – Токарев и Розенбаум, зарубежные – АББА, Чингисхан, Бони М… Колонки принято было выставлять в окно, дабы насладиться мелодиями могла вся улица. Старший брат к тому времени уже играл в школьном ВИА «Сюрприз». В 1982 году брат поступает в Московский Химико-Технологический Институт, и записи оттуда текут рекой – Пикник, Примус, ДДТ, Круг, Динамик, Банановые Острова, Круиз, новые альбомы «Машины Времени»… После моей поездки в гости к брату, знакомством с московским металлистом в Заринск хлынула волна «тяжёлого рока»: “AC/DC”, “Accept”, “Iron Maiden”, “Kiss”, “Motorhead”, “Led Zeppelin”, “Nazareth”, “Deep Purple”, “Pink Floyd” (о, это можно перечислять очень долго, но как описать те чувства, которые я испытывал, слушая всю эту неведомую музыку?). А по телевизору, по радио – сплошной кобзон…

     Вскоре у меня появились друзья, этакие братья по разуму, с которыми обменивались новыми записями, самодельными постерами – чёрно-белыми фотографиями запрещённых «антисоветских» групп. Дело в том, что в 1984 году Министерством Культуры были выпущены списки запрещённых групп (как отечественных, так и зарубежных), таким образом любители рок-музыки становились, порой сами того не подозревая, отъявленными антисоветчиками, а прослушивание в кругу друзей любимых исполнителей приравнивалось к антисоветской агитации. К моему приятелю, Сергею Безгодкину, пришёл участковый, придирчиво осмотрел стеллаж с невероятной (по тем временам) коллекцией западной музыки, строго вопросил: «А почему все названия на нерусском языке?», на что Сергей уклончиво ответил: «Мне нравится именно такая музыка, что ж тут предосудительного?» Строгий милиционер оглядел стены, увешанные фотографиями всевозможных рок-звёзд, покряхтел и вышел вон, взяв на заметку молодого разгильдяя.

     В 1987 году я уехал в Лениногорск, где увлечение стилем «heavy metal» было серьёзно поколеблено нахлынувшей волной советского рока. В Москве началась перестройка, рок был официально разрешён, стали появляться первые пластинки, мгновенно разлетающиеся по стране. «Алиса», «Кино», «Наутилус Помпилиус» – об этих группах писали чуть ли не во всех газетах и журналах. Наконец-то появились и свои рок-герои, которые были не менее интересны, чем западные виртуозы игры на музыкальных инструментах. В 1988 году я переезжаю в Барнаул, где вовсю кипит жизнь неформальной молодёжи – панки, хиппи, металлисты, - всё это завораживало свободой от рамок и запретов, от привычных условностей той жизни, которой я жил до этого. Появляются новые знакомые, новые записи, панк-рок – «Ноль», «Путти», «Амальгама», Ник Рок-н-ролл, «Звуки Му», «Вопли Видоплясова». Открываю для себя Александра Башлачёва. Сибирская когорта – «Гражданская Оборона», «Коммунизм», «Инструкция по Выживанию», Янка, Манагер, Чёрный Лукич – не оставляют шанса верить кому-то ещё – стираются случайно записанные «Х.З.» и «Сектор Газа», множатся альбомы «Гражданской Обороны». Поток мыслей и образов вытесняет последние остатки рационального отношения к происходящим событиям. Поток информации, хлынувший со снятием всяких разумных ограничений, просто сводит с ума – массовые потоки литературы, находившейся под запретом все эти годы, выбрасывается на прилавки, в стране идёт бурление социальной активности народных масс, возникает множество сект, всевозможных партий, течений, движений… Всё это подталкивает изнутри всякого не желающего остаться в стороне. Я пишу первые песни, с заринскими друзьями, Юркой Заикой и Серёгой Синицыным весной 1991 года записываем альбом, «посвящённый памяти первого президента». Летом происходит знаменитый антисоветский путч, в ходе которого к власти приходит Борис Ельцин. Я продолжаю записывать акустические альбомы, не имея возможности вынести накопившиеся песни куда-либо ещё. Знакомство с барнаульскими музыкантами привносит много нового в музыкальные интересы. Мой кругозор значительно расширяется. На «металлическом хламе» ставится большой, жирный крест. Оставаясь приверженцем сибирского панка, западную музыку слушаю весьма избирательно. Открываю для себя “Velvet Underground”, “Love”, “Doors”, “Can”, “Ramones”, “Dead Can Dance”, “Joy Division”, “Residents”, “Gong”, “King Crimson”, “Weather Report”, “Tuxedomoon”… Хочется потяжелее и поизысканнее – “Ministry”, “Sonic Youth”, “Dead Kennedys”, “Butthole Surfers”, “Einsturzende Neubauten”, “No Means No”… Весёлого или раздолбайского – “Pogues”, “Toy Dolls”, Iggy Pop, Tom Waits… Но предпочтение всё же отдаю родному сибирскому панку. Тем более концерты идут чередой. Фестивали перемежаются многочисленными концертами барнаульских и новосибирских групп. Свои, конечно же, родные – «Тёплая Трасса», Подорожный, «Дядя Го», «Путти», «СПИД», «Карликовая Берёзка».  Обломался на «Калиновом Мосте». Приехали в 1992-ом с новой программой, вроде и музыка пробирает и в песнях драйв заложен, а о чём, к чему, зачем - непонятно… «Честное слово» давай!» – кричали Ревякину заринские панки. Дал.

     Вдоволь наобщавшись с панками из новоалтайской группы «Полный Беспорядок» и ребятами из «Тёплой Трассы», в 1993-м собираю группу «Посторонние». Выступаем в Барнауле на сцене Алтайского Государственного Университета. Играем, конечно же, панк-рок. В 1994-ом снова уезжаю жить в Заринск. В родном городе никакого развития рок-культуры и не намечается. По всей стране проходят всевозможные рок-фестивали, но наш город остаётся глух к глобальным событиям. На провинциальной сцене тётушки в кокошниках поют народные песни, проходят шоу-концерты Виктора Ортмана. Пробиться на городские подмостки нет никакой возможности. На Рождество у металлиста Славика Игошина проводим квартирный концерт. Из Барнаула приезжают панки, сопровождая Александра Подорожного, Ольгу Позолотину и дебютирующую группу «Эдгар По» – концептуальный проект поэта-авангардиста Евгения Борщёва и Сергея «Серенького» Эсауленко.

     С 1995-го начинаю концертную деятельность, каждый раз с непредсказуемым составом, изредка примыкая к «Тёплой Трассе». В Заринске провожу квартирные концерты, фестивали, выпускаю самиздат для просвещения местных неформалов. Несколько раз наведавшись в Москву, попадаю на ряд концертов, открываю для себя новые имена – «Резервация Здесь», «Ожог», «Брешь Безопасности», «Соломенные Еноты»... Оказывается, не всё потеряно – движение продолжается, рок-н-ролльный фронт не закрыт.

     В марте 1996 года совместно с Виктором Ортманом проводим первый заринский двухдневный рок-фестиваль «Капли Дождя». Лучшие группы Алтая выступают в ДК «Строитель» - «Маленькая Банановая Рыба» из Горно-Алтайска, барнаульский анклав – «Дядя Го», «Территория», «Тёплая Трасса», «Неисчерпаемый Запас», «От Дел» (Подорожного), Слава Кобзарь, Сергей Болычев, Ольга Позолотина. От Заринска выступают «Посторонние», свои песни поёт Александр Минситов и, махнув рукой на явно провалившийся в коммерческом отношении концерт, сам Виктор Ортман.

     Меня же этот фестиваль познакомил с заринскими музыкантами – Женя Прокопенко и Сергей Подворчан, подыгрывающие барнаульским музыкантам, влились в общую музыкальную струю и были как нельзя кстати. Впоследствии Подворчан даже выступил в Барнауле с «Дядей Го», но непрекращающиеся запои дали сбой в работе с известной группой, и музыкант вернулся в Заринск. Женя Прокопенко же напротив, принял живейшее участие в проектах группы «Посторонние», сочинял музыку, записывал альбомы, ездил на гастроли. Но жизнь провинциального рок-героя не приносит материальных доходов и, в конце концов, это сыграло свою роль и экзистенциальные заринские панки лишились хорошего аранжировщика.

     Вплоть до 1999 года в контркультурной жизни Заринска наступает затишье. До того проходили лишь ежегодные Шоу-банки Виктора Ортмана, на которых выступали молодые исполнители попсы, шаблонно копирующие своих телекумиров. Почему-то некоторыми до сих пор считается, что это и есть культура…

     Летом 1999 года в ДК «Строитель» проходит концерт памяти Виктора Цоя, на который приглашается группа «Посторонние». Погибший в автокатастрофе, лидер группы «Кино» до сих пор является неким жупелом в сознании подростков из провинции. Концерты памяти Цоя проходят там и сям, вызывая новый интерес к его песням, и порождают новые коллективы романтиков от рок-музыки. Незадолго до этого я познакомился с Геной Кеняйкиным, вокалистом заринской группы «Рай» и организатором сего дивного мероприятия. Гена работал звукооператором в ДК «Строитель» и способствовал проведению грандиозных фестивалей под эгидой Метафизического Заринского Рок-Клуба в течении трёх последующих лет.

     Тот мемориальный концерт показал мне, что в Заринске появилось новое поколение молодёжи, которое не удовлетворено попсовой жвачкой, ежегодно выдаваемой порционно местным От делом Культуры. Рок-музыку слушали и продолжают слушать, но и там появилась негативная сторона медали – рок взяли на вооружение деятели корпорации монстров от шоу-бизнеса. И вот, «долгожданная» альтернатива – не хотите попсы, получите «рок» – Сплин, БИ-2, Танцы Минус, Король и Шут… Свято место пусто не бывает… Благодаря расторопным продюсерам, молодёжь была направлена по ложному пути – герои пивных фестивалей, глупые и безыдейные, именно им было дано право увлекать за собой в пропасть безвкусицы и очевидной пошлости. На фоне всего этого появилась идея создания Метафизического Заринского Рок-Клуба, который хотя бы частично мог бы оградить юных ребят и девчат от назойливости той порнографии, которыми забиты киоски «Союзпечати» и книжные магазины. Предполагалось проведение широкомасштабных музыкальных акций, пропаганда независимых источников информации, выпуск собственной газеты, а по возможности и телепередачи. И дело пошло…

     Наступил 2000 год. Первой ласточкой стал январский акустический концерт «Тихие Зори», на сцене ДК «Строитель» выступили гости из Барнаула – «Тёплая Трасса», «Территория», а так же - вернувшийся из Санкт-Петербурга старый барнаульский панк Митя Насосов, Пурга (гостья из Новосибирска) и заринчанин Виталий Черных. На этом же концерте был презентован первый номер заринской (что-то вроде) рок-газеты “Bruderschaft”. Концерт снимал на видеокамеру Сергей Беспалов, талантливый художник, бывший директор Художественной школы, ныне вынужденный заниматься лепкой снежных фигур и съёмкой свадебных торжеств. Таковы реалии заринских будней.
В феврале состоялся закрытый концерт «Посторонних», после чего группа отправляется на гастроли: Барнаул – Оренбург – Новосибирск. Из Оренбурга возвращаюсь воодушевлённый – оренбургские концерты вместили на одной сцене кладезь талантов «нового андеграунда». Барнаульская «Тёплая Трасса», московские «Соломенные Еноты», актюбинские «Адаптация», «Западный Фронт» и «Белканов-Бэнд» просто растрясли душу, заставили встряхнуться, подумать, а что ты смог сделать в своём родном городе, чтобы твои родные и близкие могли прикоснуться к удивительному миру настоящего…

     В марте договариваюсь с директором ДК «Строитель» о проведении фестиваля некоммерческой музыки «Цветы над Обрывом». Фестиваль получился настолько грандиозный, что в барнаульском комитете по делам культуры даже обиделись, что их не поставили в известность. Из Новосибирска были Лукич с Манагером, Санька Дух и Рыба, из Алейска - Подорожный с новым гитаристом “От Дела”, с Бийска - Алиса со своей бандой “Realex”, с Барнаула - “Дядя Го”, “Тёплая Трасса”, “Территория”, “Неисчерпаемый Запас”, “Первое Завтра”, Митька Насосов (теперь уже “Ха-ха Плющькин”) со своим “Гексагеном” и куча других команд. Впервые выступила на сцене Анастасия Артёмова (была замечена Лукичом и увезена вскоре в Новосибирск для записи собственного альбома). От Заринска выступила группа “Рай” и Александр Минситов, а также подающая надежды молодая группа “Freeгад”. Фестиваль по давней алтайской традиции опять был проигнорирован средствами местной информации - лишь в Новосибирске была опубликована большая статья в местной молодёжной газете.

     12 ноября того же года Метафизический Заринский Рокъ-Клуб проводит русско-казахский панк-фестиваль «Наша Родина – СССР» (посвящённый 60-летию Надежды Ивановны Кеняйкиной). Несмотря на упрямое противодействие заведующего Отделом Культуры Сергея Васильевича Шелембы (всесильного бая, который со своим приходом успел сменить директоров практически всех культурных учреждений города) фестиваль всё же состоялся.  Как описывала это событие газета “Bruderschaft” №1(7) 2001 – «Панк-фестиваль был устроен в рекордные сроки - два дня! В пятницу были напечатаны афиши и пошла реклама по (лояльному к бедным панкам) телевидению, а в воскресенье - концерт!!! Проведение фестиваля стояло под большим вопросом, пока Оптимист не взял на себя наглость развесить афиши по городу. Отступать было нельзя - к нам ехала “Адаптация”. Лучшая группа Казахстана, игнорируемая местными вассалами у себя на родине, очень любима в России. С “Адаптацией” приехал Ник Вдовиченко (лидер актюбинской группы “Западный Фронт”). Их поддержать приехали Шао, Лукич, Подорожный и Настя Артёмова. Заринский “Рай” также выступил в поддержку актюбинских панков. И не совсем трезвое состояние Шао и Лукича лишь придали панк-фестивалю созвучный названию колорит. Надежде Ивановне понравилось, а что говорить о панках - их счастью не было предела. Впрочем, описывать ЭТО - неблагодарное занятие. ЭТО надо ВИДЕТЬ и СЛЫШАТЬ самим, иначе всё это лишь набор сухих банальных фраз. Вот так и закончился ХХ век. Для нас. Для “заринских панков”».

     Собственно говоря, это был последний большой рок-фестиваль, с привлечением не только известных исполнителей из Барнаула и Новосибирска, но и музыкантов из ближнего зарубежья, коим на тот раз оказался тоталитарный Казахстан. Надо полагать, что наш несуществующий рок-клуб встал костью в горле заведующему Отделом Культуры. Мы не пропагандировали обывательщину, презрительно сплёвывали в сторону рафинированной культуры постсоветской эстрады и видели в новом князьке всего лишь тщеславного и мелкого человека, который оказался не на своём месте благодаря дружбе с местным царьком. А после инцидента в кинотеатре «Заря», когда во время проведения очередного рок-фестиваля администратором оного заведения был спровоцирован скандал на глазах у зрителей, Отдел Культуры получил козырного туза. Пытался снова и снова убеждать  дорогого бая о необходимости рок-концертов, он же, будучи не в силах опровергнуть моё настырное желание проводить политику русской рок-культуры, отступал и обещал помочь. Слова его запутывались в бороде, и я не мог понять, поддержит он меня или нет. Но при новой встрече он ссылался на нехватку времени, прятался по углам и проявлял полное игнорирование реальности. Такие двоедушные действия столь высокого рангом человека стали для меня символом полного разложения человека, ответственного за Культуру в родном городе.

     И всё же, как выяснилось, не всё решает гордый бай, очаг контркультуры перемещается в Центр Детского Творчества, где удаётся провести ещё пару разгильдяйских фестивалей. Летом 2001-го проходит фестиваль «Сибирские валенки». Приезжают группы из Новоалтайска, Барнаула, Новосибирска. В завершении, как обычно – «Посторонние».  В 2002-ом начинает свою работу Клуб Контр Культуры, в котором проходит череда концертов, на которых появляются новые имена заринской панк-сцены. В сентябре 2002-го в Центре Детского Творчества, проходит двухдневный фестиваль «Летим в Америку» – цвет заринского панка -  «Инсулин», «Детские Игры», дебютируют новые коллективы, выступают музыканты из Барнаула и Новосибирска. Во время выступления «Посторонних» рассказываю о том, что в это самое время в Москве проходит молодёжный марш левых сил “АНТИКАПИТАЛИЗМ-2002: РОССИЯ БЕЗ ПУТИНА”. Выражаю свою солидарность этому маршу, говорю и о том, что внимания американской трагедии уделяется больше, чем планомерному истреблению русского народа. Так уж получилось, что этот фестиваль оказался последним, который я провёл в своём родном городе. Но то, что я сделал, пусть мало и не всё удалось из задуманного, мне кажется, было не зря. В Заринске появилась молодёжь, которой чуждо равнодушие к происходящему вокруг. Они вам ещё покажут!..

читать далее